Известные писатели и молодые дарования

Re: Известные писатели и молодые дарования

Сообщение андрей малой » 26 янв 2011, 02:50

Мордовина А.И. прислала нам свои стихи, посвященные 220-летию города корабелов.

Трудяга мой город, Николаев родной!
Я с детства к тебе прикипела душой.
Всегда самым лучшим ты был для меня,
твои корабли бороздили моря,
простор океанов на многие мили,
заводы гудели, к ним люди спешили,
тогда корабелов династии были.
Работа кипела и ею гордились,
здесь лучшие в мире суда возводились.
Хоть город красавец ты стал ещё краше,
не слышно гудков и заводов нет наших.
С Союзом распались, затихли давно,
теперь корабелов мы видим в кино,
а те, что остались всё верят и ждут,
что вновь их к заводу гудки позовут.
И с радостью будут строить они,
лучшие в мире, свои корабли.
С шампанским, оркестром на воду спускать
торжественно в первый свой рейс провожать.
Аватар пользователя
андрей малой
 
Сообщений: 39
Зарегистрирован: 25 янв 2011, 23:23

Re: Известные писатели и молодые дарования

Сообщение андрей малой » 26 янв 2011, 02:52

Крючков Ю.С.
Крючков Ю.С.




Крючков Юрий Семёнович

(1928, г.Николаев), инженер-механик по судовым паросиловым установкам, учёный в области динамики и прочности судовых энергетических установок и парусных судов, историк, доктор технических наук (1973).
Профессор (1977).
Заслуженный работник культуры Украины (1992).
В 1952 окончил НКИ.
С 1952 по 1956 работал на заводе им. Марти (ныне ЧСЗ) на постройке тяжёлого крейсера «Сталинград и подводной лодки проекта 613 (старший инженер, помощник строителя, строитель по механической части).
В начале 1956 переехал в г. Ленинград, поступив в аспирантуру ЦНИИ им.акад.А.Н.Крылова (ЦНИИ-45).
Работал в ЦНИИ-45 до 1973 (инженер-исследователь, младший научный сотрудник, старший научный сотрудник, начальник сектора).
С 1973 преподаёт в НКИ (с 1974 профессор кафедры, с 1975 заведующий кафедрой динамики и прочности судовых машин, с 1991- профессор кафедры).
Основные направления научной деятельности: взрывостойкость энергетических установок подводных лодок при действии подводных атомных взрывов, теория и проектирование современных парусных судов, история судостроения, флота и Николаева.

Основоположник науки о взрывостойкости судовых машин, автор нормативных материалов по их расчёту.
Возглавлял научно-исследовательские работы по взрывостойкости машин и механизмов кораблей. Создал общую теорию движения судов-ветроходов, разработал вопросы проектирования многокорпусных парусных судов.
Под руководством Крючкова Ю.С. изобретены оригинальные конструкции жёстких убирающихся парусов, выполнены проекты и построены прогулочный катамаран «Бумеранг» и тримаран для научных исследований «Таис 3»; осуществлено дооборудование научно-исследовательского судна «Дельта» жёсткими парусами, разработаны проекты дооборудования парусами сухогруза «Саатлы» и проекты круизных парусных катамаранов «Симнико» и «Селин 80».

Основал новую вспомогательную историческую науку о названиях кораблей (каронимика).
С1985 работает в области энергетических установок подводных лодок (теория и проектирование системы РДП, анаэробные энергетические установки и пр.). Им получено свыше 20 авторских свидетельств СССР на изобретения в области парусных судов.

Создал школу научных работников в области динамики и прочности судовых машин.
Основал Лабораторию по исследованию экологически чистых судовых двигателей (1977, ныне «Ветродин») и руководил ею.
Основал в Ленинграде секцию парусных судов при Центральном правлении НТО Судпрома СССР(1969), секцию истории судостроения при Черноморском межобластном правлении НТО (1974).
Организовал и провёл в Николаеве Всесоюзные симпозиумы по парусным судам (1979,1982,1986) и международный семинар в г. Херсоне (1986), а также семинар по ударостойкости (Ленинград, 1971) и две конференции по ударным процессам (Николаев).
В 1976 организовал в НКИ кафедру динамики и прочности судовых машин.

Первая премия им. М.И. Яновского ЦП НТО Судпрома СССР за книгу «Динамическая прочность судового оборудования».
Диплом им.Ю.А.Гагарина Центра подготовки космонавтов за разработку тримарана «Таис 3».
Государственная стипендия на 1997-98. Академик АН судостроения Украины (1997). Написал 16 книг по взрывостойкости судовых машин, теории и проектированию парусных судов, истории судостроения, флота и Николаева.
Автор свыше 280 печатных работ, среди которых более 100 связаны с историей.

В области истории исследовал жизнь и деятельность адмиралов А.С. и С.К. Грейгов, эволюцию русских линейных парусных судов; осуществил научную реконструкцию фрегата «Св. Николай».
Крючков Ю.С. много лет посвятил исследованию истории г. Николаева, развитию кораблестроения на юге Украины.

Автор многочисленных книг и статей по истории Николаева, о кораблях, построенных в городе, выдающихся людях города.
Организатор и руководитель городского историко-краеведческого общества «Золотая Ладья» (1988).

Удостоен звания «Почетный гражданин г. Николаева» (1998) и «Горожанин года» в 1996.
Аватар пользователя
андрей малой
 
Сообщений: 39
Зарегистрирован: 25 янв 2011, 23:23

Re: Известные писатели и молодые дарования

Сообщение андрей малой » 26 янв 2011, 02:55

Я скучаю по тебе,
Скучаю по твоим нежным губам,
Я знаю точно, я тебя никому не отдам.
Я любуюсь тобой, я от тебя без ума
Я очень давно в тебя влюблена
Но не смогу тебе это сказать,
И всё что мне остается,
Это просто писать…
…Белая бумага на ней секретов нет,
А ты проходишь мимо,
Сказав мне лишь «привет».
И всё как будто бы забыто- те прогулки до утра,
И сердце влюбленное разбито- разбито навсегда!
Аватар пользователя
андрей малой
 
Сообщений: 39
Зарегистрирован: 25 янв 2011, 23:23

Re: Известные писатели и молодые дарования

Сообщение андрей малой » 26 янв 2011, 02:55

Ты ангел без крыльев
В кромешном аду
Явился мне пылью…
И светом во тьму…
Неистовым взглядом
Ты смотришь мне в след:
Стоять или падать…
Стихать или тлеть…
Ты гонишь с небес,
Стесняешь от всех…
Ты чертовый бес –
Дарящий мне смех!
Аттической солью –
Порой на губах,
Меж счастьем и болью
Являешься в снах!
За руку ведешь –
Мой ангел во плОти,
Надежду даешь
Я быть хочу против
Твоих лживых «точно»
Твоих обещаний,
Ты ангел порочный,
Ты ангел страданий!
Зла ты обитель...
Агония слез…
Не мой ты хранитель,
Не ангел из грез!
Аватар пользователя
андрей малой
 
Сообщений: 39
Зарегистрирован: 25 янв 2011, 23:23

Re: Известные писатели и молодые дарования

Сообщение веталь но4 » 26 янв 2011, 03:08

Тургенев Иван Сергеевич (1818 - 1883), русский писатель, член-корреспондент Петербургской АН (1860). В цикле рассказов «Записки охотника» (1847-52) показал высокие духовные качества и одаренность русского крестьянина, поэзию природы. В социально-психологических романах «Рудин» (1856), «Дворянское гнездо» (1859), «Накануне» (1860), «Отцы и дети» (1862), повестях «Ася» (1858), «Вешние воды» (1872) созданы образы уходящей дворянской культуры и новых героев эпохи разночинцев и демократов, образы самоотверженных русских женщин. В романах «Дым» (1867) и «Новь» (1877) изобразил жизнь русских за границей, народническое движение в России. На склоне жизни создал лирико-философские «Стихотворения в прозе» (1882). Мастер языка и психологического анализа, Тургенев оказал существенное влияние на развитие русской и мировой литератур
веталь но4
 
Сообщений: 108
Зарегистрирован: 18 янв 2011, 23:40

Re: Известные писатели и молодые дарования

Сообщение веталь но4 » 26 янв 2011, 03:10

Краткое изложение содержания произведения Записки охотника: Бирюк

Автор «Записок» ехал вечером с охоты на дрожках. Разразилась гроза. В разгар ненастья появилась высокая фигура лесника, пригласившего охотника к себе. Они ехали довольно долго, наконец, в блеске молний показалась небольшая избушка среди двора, обнесенного плетнем.

Девочка лет двенадцати, открывшая им дверь, присела на скамейку и стала качать люльку. Лесник был «высок, плечист и сложен на славу… Черная курчавая борода закрывала до половины его суровое и мужественное лицо; из-под сросшихся широких бровей смело глядели небольшие карие глаза»

Он сообщил, что имя его Фома, а прозвище — Бирюк. Это прозвище было известно автору «Записок». Все окрестные мужики боялись Бирюка: «Вязанки хворосту не даст утащить; в какую бы ни было пору, хоть в самую полночь, нагрянет, как снег на голову, и ты не думай сопротивляться, — силен, дескать, и ловок, как бес… И ничем его взять нельзя: ни вином, ни деньгами; ни на какую приманку не идет».

А как сам Бирюк объясняет свое рвение?

— Должность свою справляю, — отвечал он угрюмо, — даром господский хлеб есть не приходится.

Он достал из-за пояса топор, присел на пол и начал колоть лучину.

— Аль у тебя хозяйки нет? — спросил я его.

— Нет, — отвечал он и сильно махнул топором.

— Умерла, знать?

— Нет… да… умерла, — прибавил он и отвернулся.

Я замолчал; он поднял глаза и посмотрел на меня.

— С прохожим мещанином сбежала, — произнес он с жестокой улыбкой. Девочка потупилась; ребенок проснулся и закричал; девочка подошла к люльке.

— На, дай ему, — проговорил Бирюк, сунув ей в руку запачканный рожок.

— Вот и его бросила, — продолжал он вполголоса, указывая на ребенка. Он подошел к двери, остановился и обернулся.

— Вы, чай, барин, — начал он, — нашего хлеба есть не станете, а у меня окромя хлеба…

— Я не голоден.

— Ну как знаете. Самовар я бы вам поставил, да чаю у меня нету…

Гроза утихала. Мы вышли вместе. Дождик перестал. В отдалении ещё толпились тяжелые громады туч, изредка вспыхивали длинные молнии; но над нашими головами уже виднелось кое-где темно-синее небо […] Мы стали прислушиваться. Лесник снял шапку и потупился.

— Во… вот, — проговорил он вдруг и протянул руку, — вишь, какую ночку выбрал… Я с тобой пойду… хочешь? Пойдемте.

Сначала один только Бирюк различал в шуме листьев стук топора, потом слышнее стали мерные удары. «Глухой и продолжительный гул раздался…

— Повалил… — пробормотал Бирюк.

Между тем небо продолжало расчищаться; в лесу чуть-чуть светлело. Лесник велел спутнику подождать и, подняв ружье кверху, исчез между кустами. Сквозь шум ветра доходили слабые звуки: топор осторожно стучал по сучьям, колеса скрипели, лошадь фыркала…

— Куда? Стой! — загремел вдруг железный голос Бирюка.

Другой голос закричал жалобно, по-заячьи…

— Вре-шь, вре-шь, — твердил, задыхаясь Бирюк, — не уйдешь.

Он повалил вора, закрутил ему кушаком руки на спину. Мужик был мокрый, в лохмотьях.

— Отпусти его, — шепнул я на ухо Бирюку, — я заплачу за дерево. Но лесник ничего не ответил. Опять стал накрапывать дождь и вскоре полил ручьями. С трудом добрались до избы. Лесник бросил пойманную лошаденку посреди своего двора, ввел мужика в комнату, посадил в угол. Тот сидел неподвижно на лавке, худой, морщинистый, с испитым лицом.

— Фома Кузьмич, — заговорил вдруг мужик голосом глухим и разбитым, — а Фома Кузьмич.

— Чего тебе?

— Отпусти.

Бирюк не отвечал.

— Отпусти… с голодухи… отпусти.

— Знаю я вас… вор на воре.

— Отпусти, — твердил мужик, — прикашшик… разорены, во-как… отпусти!

— Разорены!.. Воровать никому не след.

— Отпусти, Фома Кузьмич… не погуби.

Бирюк отвернулся. Мужика подергивало, словно лихорадка его колотила. Он встряхивал головой и дышал неровно.

— Отпусти, — повторял он с унылым, отчаяньем… Ей богу, с голодухи… детки пищат, сам знаешь. Круто, во-как, приходится.

— Лошаденку-то, хоть её-то… один живот и есть… отпусти!

— Говорят, нельзя. Я тоже человек подневольный: с меня взыщут. Вас баловать тоже не приходится.

— Отпусти! Нужда, Фома Кузьмич, нужда, как есть того…

— Э, да что с тобой толковать; сиди смирно…

Мужик внезапно выпрямился…

— Ну, на, ешь, на, подавись, на… душегубец окаянный, пей христианскую кровь, пей…

— Пьян ты, что ли, что ругаться вздумал? — заговорил с изумлением лесник.

— Пьян!.. не на твои ли деньги, душегубец окаянный, зверь, зверь, зверь!

— Ах ты… да я тебя!

— А мне что? Все едино — пропадать; куда я без лошади пойду? Пришиби — один конец; что с голоду, что так — все едино. Пропадай все: жена, дети, — околевай все… А до тебя, погоди, доберемся!

Бирюк приподнялся.

— Бей, бей, — подхватил мужик свирепым голосом, — бей, на, на, бей…

— Молчать! — загремел лесник и шагнул два раза.

— Полно, полно Фома, — закричал я, — оставь его…

— Не стану я молчать, — продолжал несчастный. — Все едино — околевать-то. Душегубец ты, зверь, погибели на тебя нету… Да постой, недолго тебе царствовать! Затянут тебе глотку, постой!

Бирюк схватил его за плечо… Я бросился на помощь мужику… «Не троньте, барин!», — крикнул лесник. Я бы не побоялся его угрозы и уже протянул было руку, но к крайнему моему изумлению, он одним поворотом сдернул с локтей мужика кушак, схватил его за шиворот, нахлобучил ему шапку на глаза, растворил дверь и вытолкнул его вон.

— Убирайся к черту со своею лошадью! — закричал он ему вслед, — да смотри в другой раз у меня…

— Ну, Бирюк, — промолвил я наконец, — удивил ты меня: ты, я вижу, славный малый.

— Э, полноте, барин, — перебил он меня с досадой, — не извольте только сказывать. Да уж лучше я вас провожу, — прибавил он, — знать дождика-то вам не переждать…

Через полчаса он простился со мной на опушке леса.
Автор:
Пересказала И. С. Вольская



http://pereskaz.com/kratkoe/zapiski-okhotnika-biryuk
веталь но4
 
Сообщений: 108
Зарегистрирован: 18 янв 2011, 23:40

Re: Известные писатели и молодые дарования

Сообщение веталь но4 » 26 янв 2011, 03:12

Краткое изложение содержания произведения Вешние воды

Повести предпослано четверостишие из старинного русского романса:

Веселые годы,

Счастливые дни —

Как вешние воды

Промчались они

Видно, речь пойдет о любви, молодости. Может быть, в форме воспоминаний? Да, действительно. «Часу во втором ночи он вернулся в свой кабинет. Он выслал слугу, зажегшего свечки, и, бросившись в кресло около камина, закрыл лицо обеими руками».

Ну что же, судя по всему, живется «ему» (с нашей точки зрения) неплохо, кто бы он ни был: слуга зажигает свечки, затопил для него камин. Как выясняется далее, вечер он провел с приятными дамами, с образованными мужчинами. К тому же: некоторые из дам были красивы, почти все мужчины отличались умом и талантами. Сам он тоже блеснул в разговоре. Отчего же сейчас его душит «отвращение к жизни»?

И о чем он, (Санин Дмитрий Павлович), размышляет в тиши уютного теплого кабинета? «О суете, ненужности, пошлой фальши всего человеческого». Вот так, ни больше, ни меньше!

Ему 52 года, он вспоминает все возрасты и не видит просвета. «Везде все то же вечное переливание из пустого в порожнее, то же толчение воды, то же наполовину добросовестное, наполовину сознательное самообольщение…, — а там вдруг, уж точно как снег на голову нагрянет старость — и вместе с нею… страх смерти… и бух в бездну!» А перед концом немощи, страдания…

Чтобы отвлечься от неприятных мыслей, он присел к письменному столу, стал рыться в своих бумагах, в старых женских письмах, собираясь сжечь этот ненужный хлам. Вдруг он слабо вскрикнул: в одном из ящиков была коробка, в которой лежал маленький гранатовый крестик.

Он опять сел в кресло у камина — и опять закрыл руками лицо. «…И вспомнил он многое, давно прошедшее… Вот что вспомнил он…»

Летом 1840 года он был во Франкфурте, возвращаясь из Италии в Россию. После смерти отдаленного родственника у него оказалось несколько тысяч рублей; он решил прожить их за границей, а затем поступить на службу.

В то время туристы разъезжали в дилижансах: еще мало было железных дорог. Санину в это день предстояло выехать в Берлин.

Гуляя по городу, он в шестом часу вечера зашел в «Итальянскую кондитерскую» выпить стакан лимонада. В первой комнате никого не было, потом туда из соседней комнаты вбежала девушка лет 19-ти «с рассыпанными по обнаженным плечам темными кудрями, с протянутыми вперед обнаженными руками». Увидев Санина, незнакомка схватила его за руку и повела за собой. «Скорей, скорей, сюда, спасите!» — говорила она «задыхавшимся голосом». Он в жизни не видывал такой красавицы.

В соседней комнате лежал на диване её брат, мальчик лет 14-ти, бледный, с посиневшими губами. Это был внезапный обморок. В комнату приковылял какой-то крошечный лохматый старичок на кривых ножках, сообщил, что послал за доктором…

«Но Эмиль пока умрет!» — воскликнула девушка и протянула руки к Санину, умоляя о помощи. Он снял с мальчика сюртук, расстегнул его рубашку и, взяв щетку, стал растирать ему грудь и руки. При этом он искоса поглядывал на необыкновенную красавицу итальянку. Нос чуточку великоват, но «красивого, орлиного ладу», темно-серые глаза, длинные темные кудри…

Наконец, мальчик очнулся, вскоре появилась дама с серебристо-седыми волосами и смуглым лицом, как выясняется, мать Эмиля и его сестры. Одновременно явилась служанка с доктором.

Опасаясь, что теперь он лишний, Санин вышел, но девушка его догнала и упросила вернуться через час «на чашку шоколада». «- Мы вам так обязаны — вы, может быть, спасли брата — мы хотим благодарить вас — мама хочет. Вы должны сказать нам, кто вы, вы должны порадоваться вместе с нами…»

Часа через полтора он явился. Все обитатели кондитерской казались несказанно счастливыми. На круглом столе, покрытом чистой скатертью, стоял огромный фарфоровый кофейник, наполненный душистым шоколадом; вокруг чашки, графины с сиропом, бисквиты, булки. В старинных серебряных шандалах горели свечи.

Санина усадили в мягкое кресло, заставили рассказать о себе; в свою очередь дамы посвятили его в подробности своей жизни. Они все итальянцы. Мать — дама с серебристо-седыми волосами и смуглым лицом «почти совсем онемечилась», поскольку её покойный муж, опытный кондитер, 25 лет назад поселился в Германии; дочь Джемма и сын Эмиль «очень хорошие и послушные дети»; маленький старичок по имени Панталеоне, был, оказывается, когда-то давно оперным певцом, но теперь «состоял в семействе Розелли чем-то средним между другом дома и слугою».

Мать семейства, фрау Леноре так представляла себе Россию: «вечный снег, все ходят в шубах и все военные — но гостеприимство чрезвычайное! Санин постарался сообщить ей и её дочери сведения более точные». Он даже спел «Сарафан» и «По улице мостовой», а потом пушкинское «Я помню чудное мгновенье» на музыку Глинки, кое-как аккомпанируя себе на фортепьяно. Дамы восхищались легкостью и звучностью русского языка, потом спели несколько итальянских дуэтов. Бывший певец Панталеоне тоже пытался что-то исполнить, какую-то «необыкновенную фиоритуру», но не справился. А потом Эмиль предложил, чтобы сестра прочла гостю «одну из комедиек Мальца, которые она так хорошо читает».

Джемма читала «совсем по-актерски», «пуская в ход свою мимику». Санин так любовался ею, что не заметил как пролетел вечер и совсем забыл, что в половине одиннадцатого отходит его дилижанс. Когда вечером часы пробили 10, он вскочил как ужаленный. Опоздал!

«- Вы все деньги заплатили или только задаток дали? — полюбопытствовала фрау Леноре.

— Все! — с печальной ужимкой возопил Санин«.

«- Вы теперь несколько дней должны остаться во Франкфурте, — сказала ему Джемма, — куда вам спешить?!»

Он знал, что придется остаться «в силу пустоты своего кошелька» и попросить одного берлинского приятеля прислать денег.

«- Оставайтесь, оставайтесь, — промолвила и фрау Леноре. — Мы познакомим вас с женихом Джеммы, господином Карлом Клюбером».

Санина это известие слегка огорошило.

А на следующий день к нему в гостиницу пришли гости: Эмиль и с ним рослый молодой мужчина «с благообразным лицом» — жених Джеммы.

Жених сообщил, что «желал заявить свое почтение и свою признательность господину иностранцу, который оказал такую важную услугу будущему родственнику, брату его невесты».

Г-н Клюбер спешил в своей магазин — «дела прежде всего!», — а Эмиль еще побыл у Санина и поведал, что мама под влиянием господина Клюбера хочет сделать из него купца, тогда как его призвание — театр.

Санин был приглашен к новым друзьям на завтрак и пробыл до вечера. Рядом с Джеммой все казалось приятным и милым. «В однообразно тихом и плавном течении жизни таятся великие прелести»… С наступлением ночи, когда он отправился домой, «образ» Джеммы его не оставлял. А на следующий день с утра к нему явился Эмиль и объявил, что герр Клюбер, (накануне всех пригласивший на увеселительную прогулку), сейчас приедет с каретой. Через четверть часа Клюбер, Санин и Эмиль подкатили к крыльцу кондитерской. Фрау Леноре из-за головной боли осталась дома, но отправила с ними Джемму.

Поехали в Соден — небольшой городок вблизи Франкфурта. Санин украдкой наблюдал за Джеммой и её женихом. Она держалась спокойно и просто, но все же несколько серьезнее обыкновенного, а жених «смотрел снисходительным наставником»; он и к природе относился «все с тою же снисходительностью, сквозь которую изредка прорывалась обычная начальническая строгость».

Потом обед, кофе; ничего примечательного. Но за одним из соседних столиков сидели довольно пьяные офицеры и вдруг один из них подошел к Джемме. Он уже успел побывать во Франкфурте и, видимо, её знал. «Пью за здоровье прекраснейшей кофейницы в целом Франкфурте, в целом мире (он разом „хлопнул“стакан) — и в возмездие беру этот цветок, сорванный её божественными пальчиками!» При этом он взял розу, лежавшую перед ней. Она сначала испугалась, потом в её глазах вспыхнул гнев! Ее взгляд смутил пьяного, который что-то пробормотав, «пошел назад к своим».

Г-н Клюбер, надев шляпу, сказал: «Это неслыханно! Неслыханная дерзость!» и потребовал у кельнера немедленного расчета. Он велел также заложить карету, поскольку сюда «порядочным людям ездить нельзя, ибо они подвергаются оскорблениям!»

«Встаньте, мейн фрейлейн, — промолвил все с той же строгостью г-н Клюбер, — здесь вам неприлично оставаться. Мы расположимся там, в трактире!»

Под руку с Джеммой он величественно прошествовал к трактиру. Эмиль поплелся за ними.

Тем временем Санин, как подобает дворянину, подошел к столу, где сидели офицеры и сказал по-французски оскорбителю: «Вы дурно воспитанный нахал». Тот вскочил, а другой офицер, постарше, остановил его и спросил Санина, тоже по-французски, кем он приходится той девице.

Санин, бросив на стол свою визитную карточку, заявил, что он девице чужой, но не может равнодушно видеть такую дерзость. Он схватил розу, отнятую у Джеммы, и ушел, получив заверение, что «завтра утром один из офицеров их полка будет иметь честь явиться к нему на квартиру».

Жених притворился, что не заметил поступка Санина. Джемма тоже ничего не сказала. А Эмиль готов был броситься на шею к герою или идти с ним вместе драться с обидчиками.

Клюбер всю дорогу разглагольствовал: о том, что напрасно его не послушались, когда он предлагал обедать в закрытой беседке, о нравственности и безнравственности, о приличии и чувстве достоинства… Постепенно Джемме явно стало неловко за своего жениха. А Санин втайне радовался всему, что случилось, и в конце поездки вручил ей ту самую розу. Она, вспыхнув, стиснула его руку.

Вот так начиналась эта любовь.

Утром явился секундант и сообщил, что его приятель, барон фон Донгоф «удовлетворился бы легкими извинениями». Не тут-то было. Санин в ответ заявил, что ни тяжелых, ни легких извинений давать не намерен, а когда секундант ушел, никак не мог разобраться: «Как это вдруг так завертелась жизнь? Все прошедшее, все будущее вдруг стушевалось, пропало — и осталось только то, что я во Франкфурте с кем-то за что-то дерусь».

Неожиданно явился Панталеоне с запиской от Джеммы: она беспокоилась, просила Санина придти. Санин обещал и заодно пригласил Панталеоне в секунданты: других кандидатур не было. Старичок, пожав ему руку, напыщенно произнес: «- Благородный юноша! Великое сердце!..» и обещал вскоре дать ответ. Через час он явился очень торжественно, вручил Санину свою старую визитную карточку, дал согласие, и сообщил, что «честь превыше всего!» и т.п.

Затем переговоры между двумя секундантами… Выработали условия: «Стреляться барону фон Дoнгофу и господину де Санину на завтрашний день, в 10 часов утра… на расстоянии 20 шагов. Старик Панталеоне словно помолодел; эти события словно перенесли его в ту эпоху, когда он сам на сцене «принимал и делал вызовы»: оперные баритоны, «как известно, очень петушатся в своих ролях».

Проведя вечер в доме семейства Розелли, Санин вышел поздно вечером на крыльцо, прошелся по улице. «И сколько же их высыпало, этих звезд… Все они так и рдели, так и роились, наперерыв играя лучами», Поравнявшись с домом, в котором помещалась кондитерская, он увидел: отворилось темное окно и в нем появилась женская фигура. Джемма!

Окружающая природа словно реагирует чутко на то, что происходит в душе. Налетел внезапно порыв ветра, «земля, казалось, затрепетала под ногами, тонкий звездный свет задрожал и заструился…»И вновь тишина. Санин увидал такую красавицу, «что сердце в нем замерло».

«- Я хотела дать вам этот цветок… Она бросила ему уже увядшую розу, которую он отвоевал накануне. И окошко захлопнулось».

Заснул он лишь под утро. «Мгновенно, как тот вихрь, налетела на него любовь». А впереди глупая дуэль! «И вдруг его убьют или изувечат?»

Санин с Панталеоне приехали первыми в лесок, где должна была происходить дуэль. Затем появились оба офицера в сопровождении доктора; «сумка с хирургическими инструментами и бинтами болталась на его левом плече».

Какие меткие характеристики участников.

Доктор. «Видно было, что он к подобным экскурсиям привык донельзя… каждая дуэль приносила ему 8 червонцев — по 4 с каждой из воюющих сторон». Санин, влюбленный романтик. «Панталеоне! — шепнул Санин старику, — если… если меня убьют — все может случиться, — достаньте из моего бокового кармана бумажку — в ней завернут цветок — отдайте эту бумажку синьоре Джемме. Слышите? Вы обещаетесь?»

Но Панталеоне вряд ли что-нибудь слышал. Он к этому времени растерял всю театральную патетику и в решающий момент вдруг заорал:

«- А ла-ла-ла… Что за дикость! Два таких молодых человека дерутся — зачем? Какого черта? Ступайте по домам!»

Санин стрелял первым и не попал, пуля «звякнула о дерево». Барон Денгоф преднамеренно «выстрелил в сторону, на воздух».

«- Зачем вы выстрелили на воздух? — спросил Санин.

— Это не ваше дело.

— Вы и во второй раз будете стрелять на воздух? — спросил опять Санин.

— Может быть; не знаю«.

Конечно, Донгоф чувствовал, что во время обеда вел себя не лучшим образом и не хотел убивать невинного человека. Все же совесть какая никакая, видимо, у него была.

«- Я отказываюсь от своего выстрела, — промолвил Санин и бросил пистолет на землю.

— И я тоже не намерен продолжать дуэль — воскликнул Донгоф и тоже бросил свой пистолет…«

Оба пожали друг другу руки. Затем секундант провозгласил:

«Честь удовлетворена — и дуэль кончена!»

Возвращаясь после дуэли в карете, Санин чувствовал в душе облегчение и одновременно «было немножко совестно и стыдно…» А Панталеоне опять воспрянул и теперь вел себя, как «победоносный генерал, возвращающийся с поля выигранной им битвы». На дороге их ждал Эмиль. «- Вы живы, вы не ранены!»

Они прибыли в гостиницу и там вдруг из темного коридорчика вышла женщина, «лицо её было покрыто вуалью». Она тут же скрылась, но Санин узнал Джемму «под плотным шелком коричневой вуали».

Потом к Санину явилась госпожа Леноре: Джемма ей объявила, что не хочет выйти замуж за г-на Клюбера.

«- Вы поступили, как благородный человек; но какое несчастное стечение обстоятельств!»

Обстоятельства были действительно невеселые, как обычно во многом обусловленные социальными причинами.

«- Я уже не говорю о том, …что это для нас позор, что этого никогда на свете не бывало, чтобы невеста отказала жениху; но ведь это для нас разорение… Жить доходами с нашего магазина мы больше не можем…, а господин Клюбер очень богат и будет еще богаче. И за что же ему отказать? За то, что он не вступился за свою невесту? Положим, это не совсем хорошо с его стороны, но ведь он статский человек, в университете не воспитывался и, как солидный торговец, должен был презреть легкомысленную шалость неизвестного офицерика. И какая же это обида…!»

У фрау Леноре было свое понимание ситуации.

«- И как же будет господин Клюбер торговать в магазине, если он будет драться с покупателями? Это совсем несообразно! И теперь… отказать? Но чем мы будем жить?»

Оказалось, блюдо, которое прежде только их кондитерская готовила, теперь все стали делать, появилось много конкурентов.

Быть может, сам того не желая, Тургенев раскрыл всю подноготную тогдашних нравов, отношений, страданий. Трудным путем, век за веком идут люди к новому пониманию жизни; вернее, к тому, которое возникло еще на заре человеческой цивилизации, но до сих пор отнюдь не овладело массовым сознанием потому, что переплетается еще с множеством ошибочных и жестоких идей. Люди идут путем страданий, через пробы и ошибки… «Сделайте, чтобы все было ровно»… — призывал Христос. Он говорил о социальном устройстве, а не о рельефе местности. И не о всеобщем казарменном равенстве доходов, а о равенстве возможностей себя реализовать; и об уровне массового духовного развития, вероятно.

Главный нравственный закон — идея всеобщего равенства возможностей. Без каких бы то ни было привилегий, преимуществ. Когда эта идея полностью будет воплощена, все люди смогут любить друг друга. Ведь не может быть подлинной дружбы не только между угнетателем и угнетенным, но и между привилегированным и лишенным этих привилегий.

И вот, кажется, почти кульминация этой, по-своему трагической, хотя и обыкновенной истории. Санин должен просить Джемму не отвергать господина Клюбера. Об этом его умоляет фрау Леноре.

«- Она должна вам поверить — вы ведь жизнью своей рисковали!.. Вы ей докажете, что она и себя, и всех нас погубит. Вы спасли моего сына — спасите и дочь! Вас сам Бог послал сюда… Я готова на коленях просить вас…»

Что делать Санину?

«- Фрау Леноре, подумайте, с какой стати я…

— Вы обещаетесь? Вы не хотите, чтоб я тут же, сейчас, умерла перед вами?«

Чем он мог им помочь, когда не на что даже купить обратный билет? Ведь они, в сущности, на краю гибели; кондитерская их больше не кормит.

«- Я сделаю все, что будет вам угодно! — воскликнул он. — Я поговорю в фрейлейн Джеммой…»

Он в ужасном положении оказался! Сначала эта дуэль… Окажись на месте барона человек более безжалостный, мог бы запросто убить или искалечить. А теперь ситуация еще хуже.

«Вот, — подумал он, — вот теперь завертелась жизнь! Да и так завертелась, что голова кругом пошла».

Ощущения, впечатления, недосказанные, не вполне осознанные мысли… И над все этим — образ Джеммы, тот образ, который так неизгладимо врезался в его память в ту теплую, ночь, в темном окне, под лучами роившихся звезд!«

Что же сказать Джемме? Фрау Леноре ждала его. «- Ступайте в сад; она там. Смотрите же: я на вас надеюсь!»

Джемма сидела на скамейке, отбирая из большой корзины с вишнями самые спелые на тарелку. Он присел рядом.

«- Вы дрались сегодня на дуэли», — сказала Джемма. Ее глаза светились благодарностью.

«- И все это из-за меня… для меня… Я этого никогда не забуду».

Вот лишь отрывки, кусочки этого разговора. При этом, он видел «ее тонкий чистый профиль, и ему казалось, что он никогда не видывал ничего подобного — и не испытывал ничего подобного тому, что он чувствовал в этот миг. Душа его разгорелась».

Речь пошла о господине Клюбере.

«- Какой же вы мне совет дадите…? — спросила она погодя немного».

Ее руки дрожали. «Он тихонько положил свою руку на эти бледные, трепетные пальцы.

— Я вас послушаюсь…, но какой же совет дадите вы мне?«

Он стал объяснять: «- Ваша матушка полагает, что отказать господину Клюберу только потому, что он третьего дня не выказал особенной храбрости…

— Только потому? — проговорила Джемма…

— Что… вообще… отказать…

— Но ваше какое мнение?

— Мое? — …Он чувствовал, что-то подступило к нему под горло и захватывало дыхание. — Я тоже полагаю, — начал он с усилием…

Джемма выпрямилась.

— Тоже? Вы — тоже?

— Да… то есть… — Санин не мог, решительно не мог прибавить ни единого слова«.

Она обещала: «Я скажу маме… я подумаю».

На пороге двери, ведущей из дома в сад, показалась фрау Леноре.

«- Нет, нет, нет, ради Бога не говорите ей пока ничего, — торопливо, почти с испугом произнес Санин. — Подождите… я вам скажу, я вам напишу… а вы до тех пор не решайтесь ни на что… подождите!»

Дома он горестно и глухо воскликнул: «Я её люблю, люблю безумно!»

Безоглядно, беспечно кинулся он вперед. «Теперь уже он ни о чем не рассуждал, ничего не соображал, не рассчитывал и не предвидел…»

Он тут же, «почти одним взмахом пера», написал письмо:

«Милая Джемма!

Вы знаете, какой совет я взял на себя преподать вам, вы знаете, чего желает ваша матушка и о чем она меня просила, — но чего вы не знаете и что я обязан вам теперь сказать, — это то, что я люблю вас, люблю со всею страстью сердца, полюбившего в первый раз! Этот огонь вспыхнул во мне внезапно, но с такой силой, что я не нахожу слов!! Когда ваша матушка пришла ко мне и просила меня — он еще только тлел во мне — а то я, как честный человек, наверное бы отказался исполнить её поручение… Самое признание, которое я вам теперь делаю, есть признание честного человека. Вы должны знать, с кем имеете дело, — между нами не должно существовать недоразумений. Вы видите, что я не могу давать вам никаких советов… Я вас люблю, люблю, люблю — и больше нет у меня ничего — ни в уме, ни в сердце!!

Дм. Санин«.

Уже ночь. Как отправить письмо. Через кельнера неловко… Он вышел из гостиницы и вдруг встретил Эмиля, тот с радостью взялся передать письмо и вскоре принес ответ.

«Я вас прошу, я умоляю вас — целый завтрашний день не приходить к нам, не показываться. Мне это нужно, непременно нужно — а там все будет решено. Я знаю, вы мне не откажете, потому что…

Джемма«.

Весь следующий день Санин и Эмиль гуляли в окрестностях Франкфурта, беседовали. Все время Санину казалось, что завтрашний день принесет ему небывалое счастье! «Настал наконец его час, завеса взвилась…»

Вернувшись в гостиницу, он нашел записку, Джемма назначала ему свидание на следующий день, в одном из садов, окружавших Франкфурт, в 7 часов утра.

«Был в ту ночь во Франкфурте один счастливый человек…»

«Семь! прогудели часы на башне». Опустим все многочисленные подробности. Их всюду так много. Переживания влюбленного, погода, окружающий пейзаж…

Джемма вскоре пришла. «На ней была серенькая мантилья и небольшая темная шляпа, в руках маленький зонтик.

«- Вы на меня не сердитесь? — произнес наконец Санин. Трудно было Санину сказать что-нибудь глупее этих слов… он сам это сознавал…»

Ну и так далее. Сколько искренней, наивной восторженности! Как он счастлив, как беззаветно, самоотверженно влюблен!

«- Верьте мне, верьте мне, — твердил он».

И в этот безоблачный счастливый миг читатель уже не верит… ни Санину, который беспредельно честен, всю душу вывернул наизнанку; ни автору, правдивому и талантливому; ни Джемме, безоглядно отвергнувшей весьма выгодного жениха; нет, читатель не верит, что возможно в жизни столь безоблачное, полное счастье. Не может быть… «На свете счастья нет…», со знанием дела утверждал еще Пушкин. Что-то должно произойти. Нами овладевает какая-то печальная настороженность, нам жаль этих юных и прекрасных влюбленных, таких доверчивых, таких безоглядно честных. «- Я полюбил вас с самого того мгновенья, как я вас увидел, — но не тотчас понял, чем вы стали для меня! К тому же я услыхал, что вы обрученная невеста…»

И тут Джемма сообщила, что отказала жениху!

«- Ему самому?

— Ему самому. У нас в доме. Он приехал к нам.

— Джемма! Стало быть, вы любите меня?

Она обернулась к нему.

— Иначе… Разве бы я пришла сюда? — шепнула она, и обе её руки упали на скамью.

Санин схватил эти бессильные, ладонями кверху лежавшие руки — и прижал их к своим глазам, к своим губам… Вот оно, счастье, вот его лучезарный лик!«

Еще целую страницу займут разговоры о счастье.

«- Мог ли я думать, — продолжал Санин, — мог ли я думать, подъезжая к Франкфурту, где я полагал остаться всего несколько часов, что я здесь найду счастье всей моей жизни!

— Всей жизни? Точно? — спросила Джемма.

— Всей жизни, навек и навсегда! — воскликнул Санин с новым порывом«.

«Если бы она сказала ему в это мгновенье: „Бросься в море…“ — он бы уже летел в бездну».

Санину предстояло перед свадьбой съездить в Россию, чтобы продать имение. Фрау Леноре удивилась: «Вы, стало быть, и крестьян тоже продадите?»(Он как-то прежде в разговоре выражал негодование насчет крепостного права.)

«- Я постараюсь продать мое имение человеку, которого я буду знать с хорошей стороны, — произнес он не без запинки, — или, быть может, сами крестьяне захотят откупиться.

— Это лучше всего, — согласилась и фрау Леноре. — А то продавать живых людей…«

В саду после обеда Джемма подарила Санину гранатовый крестик, но при этом напомнила самоотверженно и скромно: «Ты не должен почитать себя связанным»…

8

Каким образом продать имение как можно скорей? На вершине счастья этот практический вопрос мучил Санина. С надеждой что-нибудь придумать он вышел на следующее утро прогуляться, «проветриться» и неожиданно встретил Ипполита Полозова, с которым когда-то вместе учился в пансионе.

Внешность Полозова довольно примечательна: жирный, пухлый, маленькие свиные глазки с белыми ресницами и бровями, кислое выражение лица. Да и характер подстать внешности. Это был сонный флегматик, равнодушный ко всему, кроме еды. Санин слышал, что жена у него красавица и, вдобавок, очень богата. А теперь они, оказывается, второй год живут в Висбадене по соседству с Франкфуртом; Полозов приезжал на один день за покупками: жена поручила, и сегодня же возвращается назад.

Приятели пошли вместе завтракать в одну из лучших гостиниц Франкфурта, где Полозов занимал лучший номер.

И у Санина вдруг возникла неожиданная мысль. Если жена этого сонного флегматика очень богата — «сказывают, она дочь какого-то откупщика», — не купит ли она имение за «сходную цену»?

«- Я имений не покупаю: капиталов нет», — сообщил флегматик. — «Разве вот жена моя купит. Ты с ней поговори». И еще до этого он упоминал, что не вмешивается в дела жены. «Она — сама по себе… ну и я — сам по себе».

Узнав, что Санин «затеял жениться», и невеста «без капитала», он спросил:

«- Стало быть, любовь уж очень сильная?

— Какой ты смешной! Да, сильная.

— И для этого тебе деньги нужны?

— Ну да… да, да«.

В конце концов Полозов обещал отвезти приятеля в своей карете в Висбаден.

Теперь все зависит от госпожи Полозовой. Захочет ли она помочь? Как бы это ускорило свадьбу!

Прощаясь с Джеммой, на минутку оставшись с ней наедине, Санин «пал к ногам милой девушки».

«- Ты мой? — шепнула она, — ты вернешься скоро?

— Я твой… я вернусь, — твердил он задыхаясь.

— Я буду ждать тебя, мой милый!«

Гостиница в Висбадене была похожа на дворец. Санин взял себе номер подешевле и, отдохнув, отправился к Полозову. Тот восседал «в роскошнейшем бархатном кресле посреди великолепного салона». Санин хотел заговорить, но появилась внезапно «молодая, красивая дама в белом шелковом платье, с черными кружевами, в бриллиантах на руках и на шее — сама Марья Николаевна Полозова».

«- Да, вправду говорили мне: эта барыня хоть куда!» — подумал Санин. Его душа была наполнена Джеммой, другие женщины для него теперь не имели значения.

«В госпоже Полозовой довольно явственно сказывались следы её плебейского происхождения. Лоб у ней был низкий, нос несколько мясистый и вздернутый»… Ну, то что лоб низкий еще, видимо, ни о чем не говорит: она умна, это вскоре выяснится, и в ней огромное обаяние, что-то мощное, удалое, «не то русское, не то цыганское»… Вот насчет совестливости, человечности… Как с этим обстоит? Здесь могла повлиять среда, безусловно; и какие-то давние впечатления… Посмотрим.

Вечером состоялся наконец обстоятельный разговор. Она спрашивала и о женитьбе и об имении.

«- Решительно он прелесть, — промолвила она не то задумчиво, не то рассеянно. — Рыцарь! Подите верьте после этого людям, которые утверждают, что идеалисты все перевелись!»

А когда он пообещал взять недорогую цену за имение, она заявила: «- Я никаких жертв от вас не приму. Как? Вместо того чтобы поощрять в вас… Ну, как бы это сказать получше?.. благородные чувства, что ли? я вас стану обдирать как липку? Это не в моих привычках. Когда случится, я людей не щажу — только не таким манером».

«О, да с тобой держи ухо востро!» — думал при этом Санин.

А может быть, она просто хочет себя показать с лучшей стороны? Покрасоваться? Но зачем ей это?

Наконец она попросила дать ей «два дня сроку», и затем она сразу решит вопрос. «Ведь вы в состоянии на два дня расстаться с вашей невестой?»

Но не старалась ли она его все время как-то незаметно очаровать; постепенно, вкрадчиво, умело? Ох, не завлекает ли она потихоньку Санина? Зачем? Ну хотя бы с целью самоутверждения. А он, безоглядный романтик…

«- Извольте завтра пораньше явиться — слышите? — крикнула она ему вслед.

Ночью Санин писал Джемме письмо, утром отнес его на почту и пошел прогуляться в парке, где играл оркестр. Вдруг ручка зонтика «постучала по его плечу». Перед ним была вездесущая Марья Николаевна. Ее здесь на курорте неизвестно зачем, («уж я ли не здорова?») заставляли пить какую-то воду, после которой надо час гулять. Она предложила погулять вместе.

«- Ну так дайте же мне вашу руку. Не бойтесь: вашей невесты здесь нет — она вас не увидит».

Что касается её мужа, то он много ел и спал, но очевидно вовсе не претендовал на её внимание.

«- Мы с вами не будем говорить теперь об этой покупке; мы о ней после завтрака хорошенько потолкуем; а вы должны мне теперь рассказать о себе… Чтобы я знала, с кем я имею дело. А после, если хотите, я вам о себе порасскажу».

Он хотел было возразить, уклониться, но она не позволила.

«- Я хочу знать не только, что я покупаю, но и у кого я покупаю».

И состоялся интересный продолжительный разговор. «Марья Николаевна очень умно слушала;

а к тому же она сама казалась до того откровенной, что невольно и других вызывала на откровенность«. И это длительное пребывание вдвоем, когда от нее так и веяло «тихим игучим соблазном»!..

В тот же день в гостинице в присутствии Полозова состоялся деловой разговор о покупке имения. Оказалось, у этой дамы выдающиеся коммерческие и административные спосбности! «Вся подноготная хозяйства была ей отлично известна; она обо всем аккуратно расспрашивала, во все входила; каждое её слово попадало в цель…»

«- Ну, хорошо! — решила наконец Марья Николаевна. — Ваше имение я теперь знаю… не хуже вас. Какую же цену вы положите за душу? (В то время цены имениям, как известно, определялись по душам)». Договорились и о цене.

Отпустит ли она его завтра? Все ведь решено. Неужели она «подъезжает к нему?» «Зачем это? Что ей надо?.. Эти серые, хищные глаза, эти ямочки на щеках, эти змеевидные косы»… Он уже был не в силах все это стряхнуть, отбросить от себя.

Вечером пришлось поехать с ней в театр.

В 1840 году театру в Висбадене, (как и многим другим тогда и впоследствии), была свойственна «фразистая и мизерная посредственность», «старательная и пошлая рутина».

Смотреть на кривлянье актеров было невыносимо. Но позади ложи имелась небольшая комнатка, обставленная диванчиками, и Марья Николаевна пригласила туда Санина.

Они опять наедине, рядом. Ему 22 года и ей столько же. Он чужой жених, а она его, видимо, завлекает. Каприз? Желание ощутить свою силу? «Взять все от жизни»?

«- Мой отец сам едва разумел грамоте, но воспитание нам дал хорошее», — откровенничает она. «- Вы не думайте, однако, что я очень учена. Ах, Боже мой, нет — я не учена, и никаких талантов у меня нет. Писать едва умею… право; читать громко не могу; ни на фортепьяно, ни рисовать, ни шить — ничего! Вот я какая — вся тут!»

Ведь Санин понимал, что его умышленно завлекают? Но сначала не обращал на это внимания, чтобы все-таки дождаться решения своего вопроса. Если бы он просто по-деловому настаивал на получении ответа, избегая всех этих интимностей, тогда, возможно, капризная дама вообще отказалась бы покупать имение. Согласившись дать ей пару дней подумать, он ждал… Но теперь, наедине, ему стало казаться, что его снова охватывает какой-то «чад, от которого он не мог отделаться вот уже второй день». Разговор «вполголоса, почти шепотом — и это еще более его раздражало и волновало его…»

Как она ловко владеет ситуацией, как убедительно, умело себя оправдывает!

«- Я вам все это рассказываю, — продолжала она, — во-первых, для того, чтобы не слушать этих дураков (она указала на сцену, где в это мгновенье вместо актера подвывала актриса…), а во-вторых, для того, что я перед вами в долгу: вы вчера мне про себя рассказывали».

И, наконец, зашла речь о её странном браке.

«- Ну — и спрашивали вы себя, …какая может быть причина такого странного… поступка со стороны женщины, которая не бедна… и не глупа… и не дурна?»

Да, конечно, и Санин задавал себе этот вопрос, и читатель недоумевает. Этот её сонный, инертный флегматик! Ну, будь она бедна, слаба, неустроенна. Наоборот, он беден и беспомощен! Послушаем её. Как же она сама все это объясняет?

«- Хотите знать, что я больше всего люблю?

— Свободу, — подсказал Санин.

Марья Николаевна положила руку на его руку.

— Да, Дмитрий Павлович, — промолвила она, и голос её прозвучал чем-то особенным, какой-то несомненной искренностью и важностью, — свободу, больше всего и прежде всего. И не думайте, чтоб я этим хвасталась — в этом нет ничего похвального — только оно так, и всегда было и будет так для меня; до самой смерти моей. Я в детстве, должно быть, уж очень много насмотрелась рабства и натерпелась от него«.

А зачем ей вообще этот брак? Но светское общество середины 19 века… Ей нужен был социальный статус замужней дамы. Иначе кто она? Богатая куртизанка, дама полусвета? Или старая дева? Сколько предрассудков, условностей. Муж был вывеской, ширмой в данном случае. Его, в сущности, тоже устраивала эта роль. Он мог вволю есть, спать, жить в роскоши, ни во что не вмешиваться, лишь иногда исполнять мелкие поручения.

Так вот отчего этот странный брак! Она заранее все рассчитала.

«- Теперь вы, может быть, понимаете, почему я вышла за Ипполита Сидорыча; с ним я свободна, совершенно свободна, как воздух, как ветер… И это я знала перед свадьбой…»

Какая в ней все же активная, деятельная энергия. Ум, талант, красота, безоглядная удаль… Она не станет, как другие героини Тургенева, жертвовать собой, она сломит любого, приспособит к себе.

И она неплохо приспособилась к обществу, хотя в душе знает, что все это «не по-божески».

«- Ведь от меня отчета не потребуют здесь — на сей земле; а там (она подняла палец кверху) — ну, там пусть распоряжаются как знают».

Поговорив «по душам» и тем самым подготовив почву, она затем осторожно перешла в наступление.

«- Я спрашиваю себя, зачем вы это все говорите мне?» — признался Санин.

Марья Николаевна слегка подвинулась на диване.

— Вы себя спрашиваете… Вы такой недогадливый? Или такой скромный?«

И вдруг: «- Я вам все это говорю, …потому что вы мне очень нравитесь; да, не удивляйтесь, я не шучу, потому что после встречи с вами мне было бы неприятно думать, что вы сохраните обо мне воспоминание нехорошее… или даже не нехорошее, это мне все равно, а неверное. Оттого-то я и залучила вас сюда, и осталась с вами наедине, и говорю с вами так откровенно. Да, да, откровенно. Я не лгу. И заметьте, Дмитрий Павлович, я знаю, что вы влюблены в другую, что вы собираетесь жениться на ней… Отдайте же справедливость моему бескорыстию…

Она засмеялась, но смех её внезапно оборвался…, а в глазах её, в обычное время столь веселых и смелых, мелькнуло что-то похожее на робость, похожее даже на грусть.

«Змея! ах, она змея! — думал между тем Санин, — но какая красивая змея».

Потом они еще какое-то время смотрела пьесу, потом опять беседовали. Наконец Санин разговорился, даже стал с ней спорить. Она этому втайне обрадовалась: «коли спорит, значит уступает или уступит».

Когда пьеса кончилась, ловкая дама «попросила Санина накинуть на нее шаль и не шевелилась, пока он окутывал мягкой тканью её поистине царственные плечи».

Выходя из ложи, они вдруг встретили Дoнгофа, с трудом сдерживавшего бешенство. Как видно, он полагал, что имеет какие-то права на эту даму, но был ею тут же бесцеремонно отвергнут.

— А вы с ним очень коротко знакомы? — спросил Санин.

— С ним? С этим мальчиком? Он у меня на побегушках. Вы не беспокойтесь!

— Да я и не беспокоюсь вовсе.

Марья Николаевна вздохнула.

— Ах, я знаю, что вы не беспокоитесь. Но слушайте — знаете что: вы такой милый, вы не должны отказать мне в одной последней просьбе«.

В чем состояла просьба? Поехать верхом за город. «Потом мы вернемся, дело покончим — и аминь!

Как было не поверить, когда решение так близко. Остался один последний день.

— Вот вам моя рука, без перчатки, правая, деловая. Возьмите её — и верьте её пожатию. Что я за женщина, я не знаю; но человек я честный — и дела иметь со мною можно.

Санин, сам хорошенько не отдавая себе отчета в том, что делает, поднес эту руку к своим губам. Марья Николаевна тихонько её приняла, и вдруг умолкла — и молчала, пока карета не остановилась!

Она стала выходить… Что это? показалось ли Санину или он точно почувствовал на щеке своей какое-то быстрое и жгучее прикосновение?

— До завтра! — шепнула Марья Николаевна ему на лестнице…«

Он вернулся к себе в комнату. Ему стыдно было думать о Джемме. «Но он успокаивал себя тем, что завтра все будет навсегда кончено и он навсегда расстанется с этой взбалмошной барыней — и забудет всю эту чепуху!..»

На следующий день Марья Николаевна нетерпеливо постучала в его дверь.

— Ну? готовы? — прозвучал веселый голос.

Он увидел её на пороге комнаты. «С шлейфом темно-синей амазонки на руке, с маленькой мужской шляпой на крупно заплетенных кудрях, с откинутым на плечо вуалем, с вызывающей улыбкой на губах, в глазах, на всем лице…» Она «быстро побежала вниз по лестнице». И он послушно побежал вслед за нею. Посмотрела бы Джемма в этот момент на своего жениха.

Лошади уже стояли перед крыльцом.

А потом… потом очень подробно вся прогулка, все впечатления, оттенки настроений. Все живет, дышит. И ветер «струился навстречу, шумел и свистал в ушах», и лошадь взвилась на дыбы, и сознание «свободного, стремительного движения вперед» охватило обоих.

«- Вот, — начала она с глубоким, блаженным вздохом, — вот для этого только и стоит жить. Удалось тебе сделать, чего тебе хотелось, что казалось невозможным — ну и пользуйся, душа, по самый край! — Она провела рукой себе по горлу поперек. — И каким добрым человек тогда себя чувствует!»

Мимо них в это время пробирался нищий старик. Она крикнула по-немецки «Нате, возьмите» и швырнула к его ногам увесистый кошелек, а затем, спасаясь от благодарности, пустила свою лошадь вскачь: «- Ведь я не для него это сделала, а для себя. Как же он смеет меня благодарить?»

Потом она услала сопровождавшего их грума, приказав ему сидеть в трактире и ждать.

«- Ну теперь мы вольные птицы! — воскликнула Марья Николаевна. — Куда нам ехать?.. Поедемте туда, в горы, в горы!»

Они мчались, перепрыгивали рвы, ограды, ручейки… Санин глядел ей в лицо. «Кажется, всем, что она видит, землею, небом, солнцем и самым воздухом хочет завладеть эта душа, и об одном только она и жалеет: опасностей мало — все бы их одолела!»

И читатель тоже ею любуется, несмотря ни на что. «Разыгрались удалые силы», «изумляется степенный и благовоспитанный край, попираемый её буйным разгулом».

Чтобы дать лошадям отдохнуть, они поехали шагом.

«- Неужто я послезавтра в Париж еду?

— Да… неужто? — подхватил Санин.

— А вы во Франкфурт?

— Я непременно во Франкфурт.

— На что ж — с Богом! Зато сегодняшний день наш… наш… наш!«

Она еще его долго завлекала. Устроила небольшую остановку, сняла шляпу и, стоя рядом с ним, заплетала длинные косы: «надо волосы в порядок привести»; а он «был околдован», «затрепетал невольно, с ног до головы».

Потом они поехали куда-то вглубь леса. «Она, очевидно знала, куда держала путь…»

Сможет ли он теперь вернуться во Франкфурт?

Наконец, сквозь темную зелень еловых кустов, из-под навеса серой скалы, глянула на него убогая караулка, с низкой дверью в плетеной стене«…

Четыре часа спустя они вернулись в гостиницу. И в тот же день «Санин в своей комнате стоял перед нею, как потерянный, как погибший…

— Куда же ты едешь? — спрашивала она его. — В Париж — или во Франкфурт?

— Я еду туда, где будешь ты, — и буду с тобой, пока ты меня не прогонишь, — отвечал он с отчаянием и припал к рукам своей властительницы«. Ее взгляд выражал торжество победы «У ястреба, который когтит пойманную птицу, такие бывают глаза».

И все исчезло. Опять перед нами одинокий, немолодой холостяк, разбирающий старые бумаги в ящиках письменного стола.

«Он вспомнил дрянное, слезливое, лживое, жалкое письмо, посланное им Джемме, письмо, оставшееся без ответа…»

Жизнь в Париже, рабство, унижения, потом его бросили, «как изношенную одежду». И теперь он уже не мог понять, отчего покинул Джемму «для женщины, которую он и не любил вовсе?»…

Просто, видимо, сидевший в нем «животный человек»оказался тогда сильней духовного.

И вот через 30 лет он опять во Франкфурте. Но нет ни дома, где была кондитерская, ни улицы; не осталось и следа. Новые улицы, застроенные «громадными сплошными домами, изящными виллами»… Здесь никто даже имени Розелли не слыхивал. Имя Клюбера известно было хозяину гостиницы, но, оказывается, преуспевавший некогда капиталист затем обанкротился и умер в тюрьме? Кто бы мог подумать!

А однажды, перелистывая местный «адрес-календарь», Санин вдруг наткнулся на имя фон Дoнгофа. В «поседелом господине», отставном майоре он сразу узнал прежнего противника. Тот слышал от знакомого, что Джемма в Америке: вышла замуж за негоцианта и уехала в Нью-Йорк. Затем Дoнгоф сходил к этому знакомому, местному негоцианту, и принес адрес мужа Джеммы, господина Иеремии Слокома.

«- Кстати, — спросил Дoнгоф, понизив голос, — а что та русская дама, что, помните, гостила тогда в Висбадене…?»

Увы, она, оказывается, давно умерла.

В тот же день он отправил письмо в Нью-Йорк; просил «порадовать его хотя самой краткой весточкой о том, как ей живется в этом новом мире, куда она удалилась». Он решил ждать ответа во Франкфурте и шесть недель прожил в гостинице, почти не выходя из комнаты. Читал с утра до вечера «исторические сочинения».

Но ответит ли Джемма? Жива ли она?

Письмо пришло! Оно словно из другой жизни, из волшебного давнего сна… Адрес на конверте был написан чужим почерком… «Сердце в нем сжалось». Но вскрыв пакет, он увидел подпись: «Джемма! Слезы так и брызнули из его глаз: одно то, что она подписалась своим именем, без фамилии — служила ему залогом примирения, прощения!»

Он узнал, что Джемма живет уже 28-й год совершенно счастливо «в довольстве и изобилии». У нее четыре сына и 18-летняя дочь, невеста. Фрау Леноре умерла уже в Нью-Йорке, а Панталеоне — перед отъездом из Франкфурта. Эмилио воевал под предводительством Гарибальди и погиб в Сицилии.

В письме была фотография дочери невесты.«Джемма, живая Джемма, молодая, какою он её знал 30 лет назад! Те же глаза, те же губы, тот же тип всего лица. На оборотной стороне фотографии стояло: «Дочь моя, Марианна». Он тут же послал невесте великолепное жемчужное ожерелье, в которое был вставлен гранатовый крестик.

Санин — человек богатый, за 30 лет «успел нажить значительное состояние». И вот к чему он пришел в итоге: «Слышно, что он продает все свои имения и собирается в Америку».

В письме, посланном в Нью-Йорк из Франкфурта, Санин писал о своей «одинокой и безрадостной жизни».

Отчего так случилось при всем самоотверженном героизме его натуры? Марья Николаевна виновата? Вряд ли. Просто в решающий момент он не смог вполне понять ситуацию и послушно позволил собой манипулировать, распоряжаться. Легко стал жертвой обстоятельств, не стараясь ими овладеть. Как часто это происходит — с отдельными людьми; иногда с группами людей; а порой даже в масштабе страны. «Не создавай себе кумира…»

И еще скрытая, но важная причина. Как чудище с острыми клыками в темной глубине — материальное и социальное неравенство, источник многих жизненных трагедий. Да, материальное неравенство, и связанные с этим отношения людей.

Он ведь, надеясь продать имение, не смел отказаться сопровождать взбалмошную барыню, быть подолгу наедине с красивой и умной хищницей. Он ведь не смел вызвать её недовольство. Все сложилось бы, возможно, по-другому, не будь этой зависимости. А она, может быть, так стремилась повелевать в большой мере потому, что в детстве «уж очень много насмотрелась рабства и натерпелась от него».

Да что говорить. Все это люди, получившие кое-какое образование, сравнительно свободные. Владеют дворянскими имениями, путешествуют, принадлежат к привилегированному меньшинству. Герой чего-то не понял, не сумел… Но над подавляющим большинством еще властвовала страшная умственная неразвитость, непонимание более элементарных вещей; и уж материальное и социальное неравенство — куда более вопиющее! Там впору вспомнить не строчки из трогательного романса, предпосланные повести, а народную трагическую «песню ямщика». «Богатый выбрал, да постылый, ей не видать отрадных дней». Если ты беден, бесправен, уведут возлюбленную, будь ты от природы хоть семи пядей во лбу.

Человечество, смеясь и плача, шарахаясь то вперед, то назад, медленно, мучительно расстается со своим рабским прошлым.
веталь но4
 
Сообщений: 108
Зарегистрирован: 18 янв 2011, 23:40

Re: Известные писатели и молодые дарования

Сообщение веталь но4 » 26 янв 2011, 03:13

Краткое изложение содержания произведения Дневник лишнего человека

Мысль начать дневник пришла Челкатурину 20 марта. Доктор признался наконец, что жить его пациенту недели две. Скоро вскроются реки. Вместе с последним снегом унесут они и его жизнь.

Кому поведать в последний час свои невеселые мысли? Рядом только старая и недалекая Терентьевна. Надо рассказать хотя бы себе собственную жизнь, попытаться понять, зачем прожиты тридцать лет.

Родители Челкатурина были довольно богатые помещики. Но отец, страстный игрок, быстро спустил все, и у них осталась только деревенька Овечьи Воды, где теперь в жалком домишке умирал от чахотки их сын.

Мать была дама с характером и подавляющей гордой добродетелью. Она переносила семейное несчастье стоически, но в её смирении была какая-то нарочитость и упрек окружающим. Мальчик чуждался её, страстно любил отца, рос «дурно и невесело». Детские годы почти не оставили светлых воспоминаний.

Москва, куда переехали после смерти отца, не прибавила впечатлений. Родительский дом, университет, жизнь мелкого чиновника, немногие знакомые, «чистенькая бедность, смиренные занятия, умеренные желания». Стоит ли рассказывать такую жизнь? Жизнь совершенно лишнего на свете человека. Челкатурину самому нравится это слово. Никакое другое не передает так полно сути его.

Лучше всего точность выбранного определения собственной личности и судьбы мог бы подтвердить один эпизод его жизни. Как-то пришлось ему провести месяцев шесть в уездном городе О., где он сошелся с одним из главных чиновников уезда, Кириллом Матвеевичем Ожогиным, имевшим душ четыреста и принимавшим у себя лучшее общество города. Он был женат, и у него была дочь Елизавета Кирилловна, очень недурная собой, живая и кроткого нрава. В нее и влюбился молодой человек, вообще-то с женщинами очень неловкий, но здесь как-то нашедшийся и «расцветший душой». Три недели он был счастлив своей влюбленностью, возможностью бывать в доме, где чувствовалось тепло нормальных семейных отношений.

Лиза не была влюблена в своего почитателя, но принимала его общество. Однажды мать Лизы, мелкий чиновник Безменков, сама Лиза и Челкатурин отправились в рощу за городом. Молодые люди наслаждались тихим вечером, открывающимися с обрыва далями и багряным закатом. Близость влюбленного в нее человека, красота окружающего, ощущение полноты бытия пробудили в семнадцатилетней девушке «тихое брожение, которое предшествует превращению ребенка в женщину». И Челкатурин был свидетелем этой перемены. Стоя над обрывом, пораженная и глубоко тронутая открывшейся ей красотой, она вдруг заплакала, потом долго была смущена и большей частью молчала. В ней совершился перелом, «она тоже начала ждать чего-то». Влюбленный юноша отнес эту перемену на свой счет: «Несчастье людей одиноких и робких — от самолюбия робких — состоит именно в том, что они, имея глаза… ничего не видят…»

Между тем в городе, а потом и у Ожогиных появился стройный, высокий военный — князь Н. Он приехал из Петербурга принять рекрутов. Челкатурин почувствовал неприязненное чувство робкого темного москвича к блестящему столичному офицеру, хорошему собой, ловкому и самоуверенному.

Безотчетная неприязнь переросла в тревогу, а потом и в отчаяние, когда, оставшись один в зале ожогинского дома, молодой человек принялся разглядывать в зеркало свой неопределенных очертаний нос и вдруг увидел в стекле, как тихо вошла Лиза, но, увидев своего обожателя, осторожно выскользнула прочь. Она явно не хотела встречи с ним.

Челкатурин вернулся на следующий день к Ожогиным тем же мнительным, натянутым человеком, каким был с детства и от которого начал было избавляться под влиянием чувства. Собравшееся в гостиной семейство было в наилучшем расположении духа. Князь Н. пробыл у них вчера целый вечер. Услышав это, наш герой надулся и принял вид оскорбленного, чтобы наказать Лизу своей немилостью.

Но тут вновь явился князь, и по румянцу, по тому, как заблестели глаза Лизы, стало ясно, что она страстно влюбилась в него. Девушка до сих пор и во сне не видела ничего хоть немного похожего на блестящего, умного, веселого аристократа. И он полюбил её — отчасти от нечего делать, отчасти по привычке кружить женщинам голову.

По постоянно напряженной улыбке, надменной молчаливости, за которыми виднелась ревность, зависть, чувство собственного ничтожества, бессильная злость, князь понял, что имеет дело с устраненным соперником. Поэтому был с ним вежлив и мягок.

Окружающим тоже был ясен смысл происходящего, и Челкатурина щадили, как больного. Поведение его становилось все более неестественным и напряженным. Князь же очаровал всех и умением никого не обойти вниманием, и искусством светской беседы, и игрой на фортепиано, и талантом рисовальщика.

Между тем в один из летних дней уездный предводитель давал бал. Собрался «весь уезд». И всё, увы, вертелось вокруг своего солнца — князя. Лиза чувствовала себя царицей бала и любимой. На отвергнутого, не замечаемого даже сорокавосьмилетними девицами с красными прыщами на лбу Челкатурина никто не обращал внимания. А он следил за счастливой парой, умирал от ревности, одиночества, унижения и взорвался, назвав князя пустым петербургским выскочкой.

Дуэль состоялась в той самой роще, почти у того самого обрыва. Челкатурин легко ранил князя. Тот выстрелил в воздух, окончательно втоптав в землю соперника. Дом Ожогиных закрылся для него. На князя же стали смотреть как на жениха. Но тот скоро уехал, так и не сделав предложения. Лиза перенесла удар стоически. Челкатурин убедился в этом, случайно подслушав её разговор с Безменковым. Да, она знает, что все бросают в нее сейчас камни, но она не променяет своего несчастья на их счастье. Князь недолго любил её, но — любил! И теперь ей остались воспоминания, ими и богата её жизнь, она счастлива тем, что была любима и любит. Челкатурин же ей противен.

Через две недели Лизавета Кирилловна вышла за Безменкова.

«Ну, скажите теперь, не лишний ли я человек?» — вопрошает автор дневника. Ему горько, что умирает он глухо, глупо. Прощай всё и навсегда, прощай, Лиза!
источник:
Все шедевры мировой литературы в кратком изложении. Сюжеты и характеры. Русская литература XIX века / Ред. и сост. В. И. Новиков. — М. : Олимп&nbsp: ACT, 1996. — 832 с.
Автор:
Автор пересказа Г. Г. Животовский

Читать другие краткие пересказы произведений автора Иван Сергеевич Тургенев



http://pereskaz.com/kratkoe/dnevnik-lishnego-cheloveka
веталь но4
 
Сообщений: 108
Зарегистрирован: 18 янв 2011, 23:40

Re: Известные писатели и молодые дарования

Сообщение веталь но4 » 26 янв 2011, 03:14

«В одной из отдаленных улиц Москвы, в сером доме с белыми колоннами, антресолью и покривившимся балконом жила некогда барыня, вдова, окруженная многочисленной дворней…

Из числа всей её челяди самым замечательным лицом был дворник Герасим, мужчина двенадцати вершков роста, сложенный богатырем и глухонемой от рожденья. Барыня взяла его из деревни, где он жил одни, в небольшой избушке, отдельно от братьев, и считался едва ли не самым исправным тягловым мужиком. Одаренный необычайной силой, он работал за четверых…».

Но вот Герасима привезли в Москву, дали в руки метлу и лопату, определили дворником. «Крепко не полюбилось ему сначала его новое житье. С детства привык он к полевым работам, к деревенскому быту». Наконец он привык к городскому житью.

Старая барыня прислугу держала многочисленную. Однажды ей вздумалось женить своего башмачника, горького пьяницу Капитона.

« — Может он остепенится», — сказала она своему главному дворецкому Гавриле.

« — Отчего же не женить-с! можно-с, — ответил Гаврило, и очень даже будет хорошо-с».

Тут же барыня распорядилась отдать замуж за пьяницу прачку Татьяну.

Татьяна, «женщина лет двадцати осьми, маленькая, худая, белокурая, с родинками на левой щеке. Родинки на левой щеке почитаются на Руси худой приметой — предвещанием несчастной жизни… Татьяна не могла похвалиться своей участью. С ранней молодости её держали в черном теле: работала она за двоих, а ласки никакой никогда не видела; одевали её плохо; жалованье она получала самое маленькое»… (А ведь ей, «как искусной и ученой прачке, поручалось одно только тонкое белье»).

«Когда-то она слыла красавицей, но красота с нее очень скоро соскочила. Нрава она была весьма смирного, или, лучше сказать, запуганного; к самой себе она чувствовала полное равнодушие, других — боялась смертельно; думала только о том, как бы работу к сроку кончить, никогда ни с кем не говорила и трепетала при одном имени барыни, хотя та её почти в глаза не знала».

А теперь о любви Герасима к Татьяне. «Полюбилась она ему: кротким ли выражением лица, робостью ли движений…». Как-то встретив её во дворе, он схватил её за локоть и, ласково мыча, протянул ей пряник — петушка с сусальным золотом на хвосте и крыльях. «С того дня он уж ей не давал покоя: куда, бывало, она ни пойдет, он уже тут как тут, идет ей навстречу, улыбается, мычит, махает руками, ленту вдруг вытащит из-за пазухи и всучит ей, метлой перед ней пыль расчистит. Бедная девка просто не знала, как ей быть и что делать. Скоро весь дом узнал о проделках немого дворника; насмешки, прибауточки, колкие словечки посыпались на Татьяну. Над Герасимом, однако, глумиться не все решались: он шуток не любил; да и её при нем оставляли в покое. Рада не рада, а попала девка под его покровительство».

Увидав однажды что пьяница Капитон «как-то слишком любезно раскалякался с Татьяной, Герасим подозвал его к себе пальцем, отвел в каретный сарай, да ухватив за конец стоявшее в углу дышло, слегка, но многозначительно погрозился ему им. С тех пор уж никто не заговаривал с Татьяной».

Теперь Герасим хотел просить у барыни позволения жениться на Татьяне, ждал только нового кафтана, обещанного ему дворецким: хотелось в приличном виде явиться перед барыней. Он её крепко побаивался при всем своем бесстрашии.

Вот так одна глупая, пустая старуха распоряжалась человеческими судьбами. Герасим, Татьяна, Капитон и прочие… Ни образования у них, ни развития, ни смысла в жизни! Социальная обстановка людей калечит.

Пьянице Капитону невеста очень нравилась, но все знали, что Герасим к ней неравнодушен.

« — Да помилуйте, Гаврило Андреич! Ведь он меня убьет, ей-богу, убьет, как муху какую-нибудь прихлопнет; ведь у него рука, ведь вы извольте посмотреть, что у него за рука; ведь у него просто Минина и Пожарского рука».

« — Ну, пошел вон, — нетерпеливо перебил его Гаврило…

Капитон отвернулся и поплелся вон.

— А положим, его бы не было, — крикнул ему вслед дворецкий, — ты-то сам согласен?

— Изъявляю, — возразил Капитон и удалился.

Красноречие не покидало его даже в крайних случаях».

Затем дворецкий вызвал Татьяну. Девушка милая, красивая, труженица. Добрая, кроткая душа. Но до какой же степени она забита и унижена!

« — Что прикажете, Гаврило Андреич? — проговорила она тихим голосом.

Дворецкий пристально посмотрел на нее.

— Ну, — промолвил он: — Танюша, хочешь замуж итти? Барыня тебе жениха сыскала.

— Слушаю, Гаврило Андреич. А кого она мне в женихи назначает? — прибавила она с нерешительностью.

— Капитона, башмачника.

— Слушаю-с.

— Он легкомысленный человек, — это точно. Но госпожа в этом случае на тебя надеется.

— Слушаю-с.

— Одна беда… ведь этот глухарь-то, Гераська, он ведь за тобой ухаживает. И чем ты этого медведя к себе приворожила? А ведь он убьет тебя, пожалуй, медведь эдакой.

— Убьет, Гаврило Андреич, беспременно убьет.

— Убьет… Ну, это мы увидим. Как это ты говоришь: убьет. Разве он имеет право тебя убивать, посуди сама.

— А не знаю, Гаврило Андреич, имеет ли, нет ли.

— Экая! Ведь ты ему эдак ничего не обещала…

— Чего изволите-с?

Дворецкий помолчал и подумал:

— Безответная ты душа!»

Надо было выполнять мимолетный каприз старой барыни, но так чтобы не обеспокоить её каким-нибудь происшествием.

«Думали, думали и выдумали наконец. Неоднократно было замечено, что Герасим терпеть не мог пьяниц… Решили научить Татьяну, чтобы она притворилась хмельной и прошла бы пошатываясь и покачиваясь мимо Герасима. Бедная девка долго не соглашалась, но её уговорили… Хитрость удалась как нельзя лучше». Герасим потерял к Татьяне всякий интерес, хотя пережил сильное потрясение: целые сутки не выходил из своей каморки и форейтор Антипка видел сквозь щель, как Герасим сидя на кровати, приложив к щеке руку, тихо, мерно и только изредка мыча — пел, то есть покачивался, закрывал глаза и встряхивал головой, как ямщики или бурлаки, когда они затягивают свои заунывные песни. Антипке стало жутко и он отошел от щели. Когда же на другой день Герасим вышел из каморки, в нем особенной перемены нельзя было заметить. Он только стал как будто поугрюмее, а на Татьяну и на Капитона не обращала ни малейшего внимания».

А через год, когда Капитон окончательно спился и вместе с женой был отправлен в дальнюю деревню, Герасим в момент их отъезда «вышел из своей каморки, приблизился к Татьяне и подарил ей на память красный бумажный платок, купленный им для нее же с год тому назад». И она, прослезилась, и «садясь в телегу, по-христиански три раза поцеловалась с Герасимом». Он хотел было её проводить, но потом вдруг остановился, «махнул рукой и отправился вдоль реки».

Вечерело. Вдруг он заметил, что в тине у самого берега барахтается белый с черными пятнами щенок и никак не может выбраться. Герасим подхватил «несчастную собачонку», «сунул её к себе за пазуху», а дома уложил на свою кровать, принес из кухни чашечку молока. «Бедной собачонке было всего недели три., она ещё не умела пить из чашки и только дрожала и щурилась. Герасим взял её легонько двумя пальцами за голову и принагнул её мордочку к молоку. Собачка вдруг начала пить с жадностью, фыркая, трясясь и захлебываясь. Герасим глядел, да как засмеется вдруг… Всю ночь он возился с ней, укладывал её, обтирал и заснул, наконец, сам возле нее каким-то радостным и тихим сном.

Ни одна мать так не ухаживает за своим ребенком, как ухаживал Герасим за своей питомицей». Понемногу слабенький, тщедушный, некрасивый щенок превратился «в очень ладную собачку». «Она страстно привязалась к Герасиму и не отставала от него ни на шаг». Он её назвал Муму.

Прошел ещё год. И вдруг «в один прекрасный летний день» барыня увидела в окно Муму и велела её привести. Лакей бросился исполнять приказание, но лишь с помощью самого Герасима удалось её изловить.

« — Муму, Муму, подойди же ко мне, подойди к барыне, — говорила госпожа: — подойди, глупенькая… не бойсь…

— Подойди, подойди, Муму к барыне, — твердили приживалки: — подойди. Но Муму тоскливо оглядывалась кругом и не трогалась с места».

Принесли блюдечко с молоком, но Муму его даже и не понюхала, «и все дрожала и озиралась по-прежнему».

— Ах какая же ты! — промолвила барыня, подходя к ней, нагнулась и хотела погладить её, но Муму судорожно повернула голову и оскалила зубы. Барыня проворно отдернула руку…

— Отнеси её вон, — проговорила изменившимся голосом старуха. — Скверная собачонка! Какая она злая!»

На другое утро она сказала:

« — И на что немому собака? Кто ему позволил собак у меня на дворе держать?..

— Чтоб её сегодня же здесь не было… слышишь?» — приказала она Гавриле.

Получив приказание от дворецкого, лакей Степан изловил Муму в тот момент, когда Герасим внес в барский дом вязанку дров, а собачка, по обыкновению, осталась за дверью его дожидаться. Степан тут же сел на первого попавшегося извозчика, поскакал в Охотный ряд и кому-то продал собачку за полтинник. При этом он договорился, что её неделю продержат на привязи.

Как Герасим её искал! До самой ночи. Весь следующий день он не показывался, на другое утро вышел из своей каморки на работу, но его лицо словно окаменело.

«Настала ночь, лунная, ясная». Герасим лежал на сеновале и «вдруг почувствовал, как будто его дергают за полу; он весь затрепетал, однако не поднял головы, даже зажмурился, но вот опять…». Перед ним была Муму с обрывком на шее, он «стиснул её в своих объятиях», а она мгновенно облизала ему все лицо.

Единственное существо, которое он любил и которое так любило его. Люди ему уже прежде объяснили знаками, как его Муму «окрысилась» на барыню, он понимал, что от собаки решили избавиться. Теперь он стал её прятать: весь день держал в каморке взаперти, ночью выводил.

Но когда какой-то пьяница улегся на ночь за забором их двора, Муму ночью во время прогулки залилась громким лаем. Внезапный лай разбудил барыню.

« — Опять, опять эта собака!.. Ох, пошлите за доктором. Они меня убить хотят…».

Весь дом был поднят на ноги. Герасим, увидав замелькавшие огни и тени в окнах, схватил свою Муму и заперся в каморке. Уже ломились в его дверь. Гаврило всем приказал караулить до утра, а сам «через старшую компаньонку Любовь Любимовну, с которой вместе крал и учитывал чай, сахар и прочую бакалею, велел доложить барыне, что собаки завтра «в живых не будет, чтобы барыня сделала милость, не гневалась и успокоилась».

На следующее утро «целая толпа людей подвигалась через двор в направлении каморки Герасима». Крики, стук не помогали. В двери была дыра заткнутая армяком. Протолкнули туда палку…

Вдруг «дверь каморки быстро распахнулась — вся челядь тотчас кубарем скатилась по лестнице… Герасим неподвижно стоял на пороге. Толпа собралась у подножия лестницы. Герасим глядел на всех этих людишек в немецких кафтанах сверху, слегка оперши руки в бока; в своей красной, крестьянской рубашке, он казался каким-то великаном перед ними. Гаврило сделал шаг вперед.

— Смотри, брат, — промолвил он: — у меня не озорничай.

И он начал ему объяснять знаками, что барыня, мол, непременно требует

твоей собаки: подавай, мол, её сейчас…

Герасим посмотрел на него, указал на собаку, сделал знак рукою у своей шеи, как бы затягивая петлю, и с вопросительным лицом взглянул на дворецкого.

— Да, да, — возразил тот, кивая головой: — да, непременно.

Герасим опустил глаза, потом вдруг встряхнулся, опять указал на Муму, которая все время стояла возле него, невинно помахивая хвостом и с любопытством поводя ушами, повторил знак удушения над своей шеей и значительно ударил себя в грудь, как бы объявляя, что сам берет на себя уничтожить Муму.

— Да ты обманешь, — замахал ему в ответ Гаврило.

Герасим поглядел на него, презрительно усмехнулся, опять ударил себя в грудь и захлопнул дверь…

— Оставьте его, Гаврило Андреич, — промолвил Степан: — он сделает, коли обещал.

Уж он такой… Уж коли он обещает, это наверное. Он на это не то, что наш брат. Что правда, то правда. Да».

Через час Герасим, ведя на веревочке Муму, вышле из дома. Сначала в трактире он взял щи с мясом «накрошил туда хлеба, мелко изрубил мясо и поставил тарелку на пол. Муму принялась есть с обычной своей вежливостью, едва прикасаясь мордочкой до кушанья. Герасим долго глядел на нее; две тяжелые слезы выкатились вдруг из его глаз… Он заслонил лицо своей рукой. Муму съела полтарелки и отошла, облизываясь. Герасим встал, заплатил за щи и пошел вон»…

Он шел, не торопясь, не спуская Муму с веревочки. Проходя мимо строящегося флигеля, взял оттуда пару кирпичей. Потом от Крымского Брода дошел до места, где стояли две лодочки и вскочил вместе с Муму в одну из них. Он «так сильно принялся грести, хотя и против теченья реки, что в одно мгновенье умчался саженей на сто… Он бросил весла, приник головой к Муму»…

Единственное существо, которое он любил и которое так любило его. Убить это существо своими руками! Но ему даже в голову не пришло нарушить приказанье барыни. Удалось хотя бы не отдать собачку на мученье в чужие руки.

Наконец он выпрямился, «окутал веревкой взятые им кирпичи, приделал петлю, надел её на шею Муму, поднял её над рекой, в последний раз посмотрел на нее… Она доверчиво и без страха поглядывала на него и слегка махала хвостиком. Он отвернулся, зажмурился и разжал руки…».

«Вечером на шоссе безостановочно шагал какой-то великан с мешком за плечами и с длинной палкой в руках. Это был Герасим». Он спешил прочь из Москвы, к себе в деревню, на родину, хотя там его никто не ждал.

«Только что наступившая летняя ночь была тиха и тепла; с одной стороны, там, где солнце закатилось, край неба ещё белел и слабо туманился последним отблеском исчезавшего дня, — с другой стороны уже вздымался синий, седой сумрак. Ночь шла оттуда. Перепела сотнями гремели кругом, взапуски перекликивались коростели… Герасим не мог их слышать, не мог он слышать также чуткого ночного шушуканья деревьев,.. но он чувствовал знакомый запах поспевающей ржи, которым так и веяло с темных полей, чувствовал, как ветер, летевший к нему навстречу, — ветер с родины — ласково ударял его в лицо…».

Через два дня он был уже в своей избенке, помолился перед образами и отправился к старосте. Староста удивился, но предстоял сенокос и «Герасиму, как отличному работнику, тут же дали косу в руки».

А в Москве барыня разгневалась и сначала приказала вернуть его немедленно, а потом заявила, что «такой неблагодарный человек ей вовсе не нужен».

И он живет одиноко в своей деревенской избушке. Душа у этого верзилы-богатыря нежная, ранимая. Поэтому он на женщин больше не глядит и ни одной собаки у себя не держит.

Власть одних людей над другими. Как она калечит и тех и других.

До поры до времени люди ещё такие (в подавляющем большинстве), что им требуется узда? И чем менее совершенны эти люди, тем, видимо, крепче должна быть узда. Над ними власть обычно такая, какую они заслуживают. Окажись все или подавляющее большинство такими как Герасим — честными, душевными, самоотверженными, работящими, возник бы какой-то совсем иной порядок, иная общественная система. Но пока что из всей дворни таким оказался лишь человек «не от мира сего», глухонемой, почти не воспринимающий всей информации, всех сигналов «сего мира».

И Татьяна, светлая в сущности душа, задавлена этой жизнью и вполне послушна. Её можно как угодно поворачивать и настраивать. Ею можно манипулировать, как и всей толпой.

Получилась грустная, подчас трогательная и вполне реальная (и страшная!) картина жизни.

© Вольская Инна Сергеевна, 1999 г.
веталь но4
 
Сообщений: 108
Зарегистрирован: 18 янв 2011, 23:40

Re: Известные писатели и молодые дарования

Сообщение веталь но4 » 26 янв 2011, 03:23

Иван Андреевич Крылов - русский баснописец, писатель, драматург.

Родился в 1769 году в Москве. Учился молодой Крылов мало и бессистемно. Ему шел десятый год, когда умер отец, Андрей Прохорович, бывший в тот момент мелким чиновником в Твери. Андрей Крылов "наукам не учился", но очень любил читать и привил свою любовь сыну. Он сам выучил мальчика чтению и письму и оставил ему в наследство сундук книг. Дальнейшее образование Крылов получил благодаря покровительству писателя Николая Александровича Львова, прочитавшего стихи юного поэта. В юности много жил в доме у Львова, учился вместе с его детьми, и просто слушал разговоры литераторов и художников, приходивших в гости. Недостатки отрывочного образования сказывались впоследствии - так, Крылов всегда был слаб в орфографии, но известно, что с годами приобрел достаточно прочные знания и широкий кругозор, научился играть на скрипке и говорить по-итальянски.

Был записан на службу в нижний земский суд, хотя, очевидно, это была простая формальность - в присутствие Крылов не ходил или почти не ходил и денег не получал. В четырнадцатилетнем возрасте попал в Петербург, куда мать отправилась хлопотать о пенсии. Затем перевелся на службу в Петербургскую казенную палату. Однако дела служебные его не слишком интересовали. На первом месте среди увлечений Крылова были литературные занятия и посещение театра. Эти пристрастия не изменились и после того, как в семнадцать лет он лишился матери, и на его плечи легли заботы о младшем брате. В 80-е годы много писал для театра. Из-под его пера вышли либретто комических опер "Кофейница" и "Бешеная семья", трагедии "Клеопатра" и "Филомела", комедия "Сочинитель в прихожей". Эти произведения не принесли молодому автору ни денег, ни известности, но помогли попасть в круг петербургских литераторов. Ему покровительствовал известный драматург Я. Б. Княжнин, однако самолюбивый молодой человек, решив, что в доме "мэтра" над ним насмехаются, порвал со своим старшим другом. Крылов написал комедию "Проказники", в главных героях которой, Рифмокраде и Тараторе, современники без труда узнали Княжнина и его жену. "Проказники" - более зрелое произведение, чем предыдущие пьесы, но постановка комедии была запрещена, и у Крылова испортились отношения не только с семейством Княжниных, но и с театральной дирекцией, от которой зависела судьба любого драматического сочинения.

С конца 80-х основная деятельность разворачивалась в сфере журналистики. В 1789 году в течение восьми месяцев издавал журнал "Почта духов". Сатирическая направленность, проявившаяся уже в ранних пьесах, сохранилась и здесь, но в несколько преображенном виде. Крылов создал карикатурную картину современного ему общества, облекая свой рассказ в фантастическую форму переписки гномов с волшебником Маликульмульком. Издание было прекращено, так как у журнала оказалось всего восемьдесят подписчиков. Судя по тому, что "Почта духов" была переиздана в 1802 году, ее появление все же не осталось незамеченным читающей публикой.

В 1790 году вышел в отставку, решив полностью посвятить себя литературной деятельности. Он стал владельцем типографии и в январе 1792 года вместе со своим другом литератором Клушиным начал издавать журнал "Зритель", пользовавшийся уже большей популярностью.

Наибольший успех "Зрителю" принесли произведения самого Крылова "Каиб", восточная повесть, сказка Ночи, "Похвальная речь в память моему дедушке", "Речь, говоренная повесою в собрании дураков", "Мысли философа о моде". Число подписчиков росло. В 1793 году журнал был переименован в "Санкт-Петербургский Меркурий". К этому времени его издатели сосредоточились прежде всего на постоянных иронических нападках на Карамзина и его последователей. Издателю "Меркурия" было чуждо реформаторское творчество Карамзина, которое казалось ему искусственным и излишне подверженным западным влияниям. Преклонение перед Западом, французским языком, французскими модами было одной из любимых тем творчества молодого Крылова и объектом высмеивания во многих его комедиях. Кроме того, карамзинисты отталкивали его своим пренебрежением к строгим классицистским правилам стихосложения, возмущал его и излишне простой, по его мнению, "простонародный" слог Карамзина. Своих литературных противников, как всегда, изображал с ядовитой язвительностью. Так, в "Похвальной речи Ермолафиду, говоренной в собрании молодых писателей" Карамзин был издевательски изображен как человек, несущий чепуху, или "ермолафию". Возможно, именно резкая полемика с карамзинистами оттолкнула читателей от "Санкт-Петербургского Меркурия".

В конце 1793 года издание "Санкт-Петербургского Меркурия" прекратилось, и Крылов на несколько лет уехал из Петербурга. По словам одного из биографов писателя, "С 1795 по 1801 год Крылов как бы исчезает от нас". Некоторые отрывочные сведения позволяют предположить, что он некоторое время жил в Москве, где много и азартно играл в карты. Очевидно, он странствовал по провинции, жил в поместьях своих друзей. В 1797 году Крылов уехал в поместье князя С. Ф. Голицына, где, очевидно был его секретарем и учителем его детей.

Именно для домашнего спектакля у Голицыных в 1799-1800 годах была написана пьеса "Трумф или Подщипа". В злой карикатуре на тупого, заносчивого и злого вояку Трумфа легко угадывался Павел I, не нравившийся автору прежде всего своим преклонением перед прусской армией и королем Фридрихом II. Ирония была настолько язвительна, что в России пьесу впервые опубликовали только в 1871 году. Значение "Трумфа" не только в его политическом подтексте. Куда важнее, что сама форма "шутотрагедии" пародировала классическую трагедию с ее высоким стилем и во многом означала отказ автора от тех эстетических представлений, которым он был верен в течение предыдущих десятилетий.

После смерти Павла I князь Голицын был назначен рижским генерал-губернатором, и Крылов два года служил его секретарем. В 1803 году снова вышел в отставку и, очевидно, опять провел два следующих года в беспрерывных путешествиях по России и карточной игре. Именно в эти годы, о которых мало известно, драматург и журналист начал писать басни.

Известно, что в 1805 году Крылов в Москве показал известному поэту и баснописцу И. И. Дмитриеву свой перевод двух басен Лафонтена: "Дуб и трость" и "Разборчивая невеста". Дмитриев высоко оценил перевод и первым отметил, что автор нашел свое истинное призвание. Сам поэт не сразу это понял. В 1806 году он напечатал только три басни, после чего вновь вернулся к драматургии.

В 1807 году выпустил сразу три пьесы, завоевавшие большую популярность и с успехом шедшие на сцене. Это - "Модная лавка", "Урок дочкам" и "Илья Богатырь". Особенно большим успехом пользовались две первые пьесы, каждая из которых по своему высмеивала пристрастие дворян к французскому языку, модам, нравам и т.д. и фактически ставила знак равенства между галломанией и глупостью, распутством и мотовством. Пьесы неоднократно ставились на сцене, причем "Модную лавку" играли даже при дворе.

Несмотря на долгожданный театральный успех, Крылов решился пойти по другому пути. Перестал писать для театра и с каждым годом все больше внимания уделял работе над баснями.

В 1808 году им было издано уже 17 басен, среди которых и знаменитая "Слон и моська".

В 1809 году был опубликован первый сборник, сразу же сделавший его автора по-настоящему знаменитым. Всего до конца жизни он написал более 200 басен, которые были объединены в девять книг. Работал он до последних дней - последнее прижизненное издание басен друзья и знакомые писателя получили в 1844 году вместе с извещением о смерти их автора.

Сначала в творчестве Крылова преобладали переводы или переложения знаменитых французских басен Лафонтена, ("Стрекоза и муравей", "Волк и ягненок"), затем постепенно он начал находить все больше самостоятельных сюжетов, многие из которых были связанны со злободневными событиями российской жизни. Так, реакцией на различные политические события стали басни "Квартет", "Лебедь", "Щука и Рак", "Волк на псарне". Более отвлеченные сюжеты легли в основу "Любопытного", "Пустынника и медведя" и других. Однако басни, написанные "на злобу дня", очень скоро также стали восприниматься как более обобщенные произведения. События, послужившие поводом для их написания, быстро забывались, а сами басни превращались в любимое чтение во всех образованных семьях.

Работа в новом жанре резко изменила литературную репутацию Крылова. Если первая половина его жизни прошла практически в безвестности, была полна материальными проблемами и лишениями, то в зрелости он был окружен почестями и всеобщим уважением. Издания его книг расходились огромными для того времени тиражами. Писатель, в свое время смеявшийся над Карамзиным за его пристрастие к излишне простонародным выражениям, теперь сам создавал произведения, понятные всем, и стал истинно народным писателем.

Крылов стал классиком при жизни. Уже в 1835 году В.Г. Белинский в своей статье "Литературные мечтания" нашел в русской литературе всего лишь четырех классиков и поставил Крылова в один ряд с Державиным, Пушкиным и Грибоедовым.

На национальный характер его языка, использование им персонажей русского фольклора обратили внимание все критики. Писатель оставался враждебен западничеству в течение всей своей жизни. Не случайно он примкнул к литературному обществу "Беседа любителей русской словесности", отстаивавшему старинный русский слог и не признававшему карамзинской реформы языка. Это не помешало Крылову быть любимым как сторонниками, так и противниками нового легкого слога. Так, Пушкин, которому намного ближе было карамзинское направление в литературе, сравнивая Лафонтена и Крылова, писал: "Оба они вечно останутся любимцами своих единоземцев. Некто справедливо сказал, что простодушие есть врожденное свойство французского народа; напротив того, отличительная черта в наших нравах есть какое-то веселое лукавство ума, насмешливость и живописный способ выражаться".

Параллельно с народным признанием шло и признание официальное. С 1810 года Крылов был сначала помощником библиотекаря, а затем библиотекарем в Императорской публичной библиотеке в Санкт-Петербурге. Одновременно с этим получал неоднократно увеличивавшуюся пенсию "во уважение отличных дарований в российской словесности". Был избран членом Российской Академии, награжден золотой медалью за литературные заслуги и получил много других наград и почестей.

Одна из характерных черт популярности Крылова - многочисленные полулегендарные рассказы о его лени, неряшливости, обжорстве, остроумии.

Уже празднование пятидесятилетнего юбилея творческой деятельности баснописца в 1838 году превратилось в поистине всенародное торжество. За прошедшие с тех пор почти два столетия не было ни одного поколения в России, которое не воспитывалось бы на баснях Крылова.

Умер Крылов в 1844 году в Санкт-Петербурге.
веталь но4
 
Сообщений: 108
Зарегистрирован: 18 янв 2011, 23:40

Пред.След.

Вернуться в Литературный форум. Літературний форум.

Кто сейчас на форуме

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 1

cron